ЕЕсть у Келлпорта место, где лот дна не достаёт. Нет, не так: достаёт, да не своё. Грузила там теряют чужие, а свои никто второй раз не опускает. Дед мой говорил: ниже последней отметки лежит спина. Чья, спрашиваешь? Того, кому море мало. Для него море — что корыто, из какого скотина пьёт.

И слушает он, этот. Звякнет под водой колокол, любой колокол, и он услышит сквозь всякую толщу. Тут берётся за цепь и тянет, поглядеть, кто звонит. Вот тогда оно и начинается. Сперва пузыри идут вниз. Не вверх, слышь, вниз. Потом корабли на якоре вдруг натягивают швартовы против течения, ровно кто их за корму берёт. А береговой сторож, что на сухих досках стоит, слышит удар. Под собственными ногами слышит, не в воде.

Что тут делать, люди спорят. Одни говорят: отдай ему человека вместо якоря, он и уляжется. Жертву, мол, любит. Другие плюются и говорят, что всё это бабьи сказки. А я скажу так. Из тех, кто вернулся, никто не видал, чтобы он различал: человек перед ним или мешок, с палубы свалившийся. Ему всё едино. Так что не выдумывай, будто он твою жертву оценит. Не оценит.

Смекалистые люди поступают проще. Видят пузыри, слышат удар — и рубят цепь. Сперва рубят, а уж опосля спорят, надо ли было его благодарить. Спорить после рубки очень сподручно. Живым.

Бают ещё, будто он когда-нибудь поднимется и пройдётся по набережной. Не верь. Те, кто это говорит, сами ни разу ниже второй отметки не спускались. А кто спускался, тот рассказывает меньше всех, а пьёт больше всех. Ты у такого спроси, много ли он рассказывает. Он только на воду глянет и попросит налить.

ВВ Эстхольме лишнюю чашу на стол не ставят. Для красоты, для числа, на счастье — ни-ни. Спроси любого старого слугу, он поморщится и скажет: не надо. А почему не надо — сейчас доложу-с.

Был такой хозяин. Говорит однажды: ждём гостя. Какого, спрашивают. А он: которого никто из вас не видал. Оставьте место. Ну, слуги расставили стулья, пересчитали. Девять. Пересчитали ещё раз — десять. В третий раз снова девять, да стул-то другой, не тот, что считали. Пошёл спор, кто из них счёт путает, чуть до драки не дошло. Тогда вынесли стулья в коридор и вносили по одному, а всё одно выходило по-разному.

А после случилось самое жуткое. Сидят за столом, ждут, и вдруг голос хозяина говорит из пустого кресла. Ясно, внятно, его голос. А сам хозяин у двери стоит и молчит. Рот закрыт, даже не шелохнулся. Люди переглянулись, а голос всё говорит, и половины слов никто не разобрал. Ровно издалека.

Потом пошла молва, что это гость пожаловал. Непосчитанный. И что он, мол, такое умеет: узнаёт за столом всех лжецов и выбирает законного наследника. Вот тут, сказывают, и начался настоящий шум. Каждый хотел, чтобы выбрали его. Каждый кричал, что гость на него показал.

Но старые служители добавляют, и это уж по секрету. Наследники после того спорили ещё громче, чем допрежь. Ничего гость не решил, никого не назначил. А слово, важное слово, что пропало в тот вечер из бумаг, нашлось опосля. Двери сняли с петель, чтобы поменять, — оно в щели и лежало. Вот и всё чудо.

С тех пор лишнего гостя зовут только те, кто вполне уверен, что останется хозяином в собственном доме. Таких, вишь, немного. А я так мыслю: ежели за столом вдруг стало на одного больше, чем ты считал, встань и выйди. Не споря. Выйди, посчитай снаружи — и уж тогда решай, кто там сидел.

ТТы в выработку не ходи. Не то чтоб я запрещаю, а просто не ходи. Там, над Грейдолом, где старый ход солоноватой водой затопило, слышат женщину. Голос усталый, ровный, и зовёт она всё одно: помогите мужа поднять, ну помогите же, он тяжёлый, мне одной не сдюжить.

Кто откликнется, тот меж подпорок белую руку видит. Белую-белую, что твоя соль. Потом идёт человек к ней и жалованья домой больше не носит. Жёны сперва думали, муж запил или сбежал. Потом сочли, сколько их уже таких.

Старики толкуют: это вдова. Утонул у неё муж-шахтёр, хозяева его не вытащили и не заплатили, вот она и собирает долг с рудника. Складная история, и в расчётную книгу она, бают, заглядывает, помечает, кто сколько должен. Враки это всё. Имени она не спрашивает. Ей без разницы, надсмотрщик ты или мальчонка-откатчик.

Был случай, дядя мне сказывал. Спустили в её воду на верёвке пустую корзину, а сверху мясо положили. Так, из любопытства, об заклад бились. Рука вышла из воды, и не за корзиной. Не за долгом. За мясом вышла. А потом и за корзиной, и пока верёвку тянули, чуть двоих не утащила. С тех пор рабочие говорят тише. Мёртвым, может, и впрямь долги нужны. А тому, что в выработке ждёт, любая добыча годится. Хоть хозяйская, хоть твоя.

И ещё. Подъёмник там скрипит. Таперича, как заскрипит, сперва снаружи слушают, потом решают, лезть или нет. Ежели сверху слышен скрежет внизу или соль осыпалась, никто не лезет. Хозяевам, понятно, не по нраву. А рабочие в ответ: хотите, чтоб я лез, лезьте сами да несите ей мясо.

Бают ещё, будто вдова когда-нибудь поднимется наверх и пройдёт по улице. Это уж вряд ли. А в посёлке про неё толкуют, только когда рядом ни одного хозяйского человека.

ССадись ближе, ночь долгая. Вот тебе про пастуха, что на северной дороге. Раз уж ты на нашу дорогу сунулся, знай: там есть кому за стадом приглядывать. Окромя тебя.

Он ничего не берёт. Ни монеты не просит, ни хлеба. Выходит из камней, когда ты задремал, звонит в колокольчик, которого не видать, и коза твоя, дура, идёт. Идёт на звон, как за мамкой. Отводит её туда, где трава растёт меж зубьев скалы. Местечко хорошее. Тихое. Поутру просыпается обоз и видит: вдоль тропы новые валуны лежат, которых вчера не было, а скота недостаёт.

Спросишь, на что ему. Старики отвечают: он для горного царя войско собирает. Каждый пропавший баран, дескать, тому в зачёт, а как счёт сойдётся, откроются все крепостные ворота разом, и вылезет войско из-под камня. Это бабка моя сказывала, а ей — её бабка. Красиво, а я не верю.

Ибо вот что возчики видали. Знакомец мой стоял с повозкой, загородка у него была поставлена как след, с запором, глухой стеной к склону. Пастух вышел, постоял да и отступил. Перед пустой загородкой. Смекаешь? Кабы ему было дело до царя и до его войска, чего бы он хлипких жердей испугался?

Вот и думай. Может, ему короли безразличны. Может, ему и вовсе никто не нужен, а коз он просто любит. Или, и тут лучше помолчать, видит он, что мы свою скотину считаем слишком медленно. Вот и помогает считать скорее.

Дорога там, правда, узкая, и камни по ней сами катятся, ты уж мне поверь. Услышишь негромкий звон за поворотом — не ходи глядеть. Привяжи скотину, поставь рядом человека, поспи, пока светло, а ночью от костра её не отпускай. Тогда и пастух тебе не страшен. Бают.

И ещё одно. Ежели на склоне какой валун сам собой сдвинется, а кругом ни ветра, ни людей, — это не он к тебе идёт. Это он от тебя идёт. Вроде бы.

ССлышь, что на Нижних причалах бают, пока не поздно. Коли колокол звучит ниже воды, ты ему ударом по борту не отвечай. Никогда. Матросы там не слушают, матросы глухие. Слушают другие.

Люди Колокола. Их сразу и не признаешь: знаков не носят, живут как все — верёвки, лодка, навес для сушки. Зато как твоего брата смыло с палубы, они выйдут первыми. Вынесут из прибоя, ни холода не побоятся, ни волны. Одёжу высушат, у огня посадят, накормят и слова не скажут про плату. Тёплые, добрые люди. Вот таким и верь меньше всего.

Потому как после похорон они приходят. Не сразу, нет, выждут. Приходят вежливо, с поклоном, и говорят: море вернуло тебе имя, теперь верни ему чужое. Это не значит, что кого-то топить надо, нет. Что оно значит, никто толком не растолкует. Отработать надо, вот что. Заплатить. Долг, стало быть, у тебя.

А откажешься — покажут расписку. Бумагу с твоей подписью. Только ты её отродясь не подписывал. Вернее, подписал, когда лежал на берегу и буквы не различал, мокрой рукой, что не слушалась. Тут вся хитрость и есть. Ты вроде согласился, а согласия не помнишь.

Бают, будто расписка и над самим именем власть имеет. Что имя твоё теперь у них записано, и могут они его продать или воде вернуть. Я в это не верю. Но слыхал про одного, который отказался: так к нему в дом лодочники ходить перестали, а мать его на берегу никто больше не окликал.

Оттого и странное случается. Спасённые иной раз берега боятся пуще волн. Стоит такой у воды, глядит, а подойти не может. Мол, лучше бы утонул. Я, леший его дери, никому тонуть не советую. Я советую другое: упал за борт — кричи громко и зови не одних береговых. Кричи так, чтоб слышали все. Чтобы потом свидетели были, кто тебя вытаскивал и кто что обещал.

ЗЗнаешь, как в Эстхольме поминают тех, кого в зал не пустили? Ставят пустое место за столом. Чашу, ложку, хлеб — всё как для живого. Обычай ладный, старый. Худого в нём нет.

Но есть дома, и ты их признаешь, где прибор ставят не памяти. Там гостей считают дважды. Раз при входе, раз уже за столом. И ложку кладут ещё одну. Не пустую, нет. Для кого-то. Спросишь, для кого, — глянут и отвернутся.

Эти люди и есть Пустой Стол. С виду они не лиходеи, сразу скажу. Накормят вдову, которую со двора выгнали. Свидетеля сыщут, когда никто говорить не хочет. Жалобу напишут тем, кто грамоте не учен, да ещё и чернила свои дадут. И ничего за это не просят. Почти.

Только перед едой, перед самой первой ложкой, попросят согласиться. Скажут тихо, по-доброму: вот, подпиши. Или хоть кивни. Понадобится — твоё место достанется другому. Какое место? Не говорят. Место за столом, или в зале, или ещё какое. И кто этот другой, тоже никто не растолкует. Люди кивают, потому как голодные. Потому как жалоба. Потому как вдова.

Бают, однажды он пришёл. Этот другой. За столом, где уже сидели, вдруг оказалось на одного больше, и никто не приметил, как он сел. А хозяева смеяться перестали. Они ведь привыкли над собственной молитвой шутить: придёт, мол, кто-нибудь, ага. А он пришёл, и шуткам сам собой пришёл конец.

Ну, может, и враньё. Добрая байка, чтоб подмастерьев пугать. Но я бы всё одно ничего не подписывал на пустое брюхо. Поешь сперва где-нибудь в другом месте, а там иди разговаривать. И спрашивай, что именно ты подписываешь, а не что тебе за то дадут. И пусть напишут.

А пустой прибор у людей не отнимай, не надо. Не у всех он такой. У многих он про память, и только про память.

ЕЕдешь к Медному Броду — гляди на дорогу. Иной раз поперёк неё верёвка натянута. Простая, пеньковая, да золой натёртая, серая. Хочешь обойти — обойди, только болото по обе стороны. И тут выходят они.

Люди в старых дорожных куртках, какие ремонтники носили, когда им ещё платили. Вежливые. Печать кажут. Большая, с гербом, красный воск, всё как положено. И спрашивают, не без приязни: любезный, а ты оплатил чужой долг? Какой чужой, спрашиваешь. А они: ну вот этот, по дороге. Не оплатил? Тогда давай разберёмся.

А потом, слышь, помогают. Вот это самое подлое. Телега в грязи увязла — вытащат, лебёдкой, ловко. Колесо слетело — поменяют. Воды дадут, последним поделятся. Ты уж готов их благодарить. Они кивают и помалкивают. Помалкивают, покамест тебя на твёрдое место не вытащат.

И тогда выставляют счёт. За всё сразу: за воду, за лебёдку, за колесо, за верёвку, за ожидание, за дорогу под тобой. И за недоимку. Чью-то давнюю, чужую недоимку, которую ты, оказывается, тоже на своей телеге везёшь. Не заплатишь — груз задержат. Заплатишь — они довольны, а долг уж висит на следующем проезжем, только по-новому.

Спросишь, где настоящий смотритель. Говорят: помер. Смотритель помер, а сбор пережил его. И смеются, не злобно, а так: ну что тут поделаешь.

А зола на верёвке будто бы от сожжённых долговых книг. Они, бают, все старые счета сожгли, чтобы никто никому не был должен. Красивая сказка. Токмо новые книги они ведут исправнее прежних хозяев. Я сам видел: записывают каждую чашку воды.

Что делать? Не знаю. Одни платят, другие спорят, третьи в обход едут и тонут. Я б тебе вот что присоветовал: запомни лицо возчика, что за тобой стоял, и пусть он твоё запомнит. Два свидетеля — это уж не слухи. А ежели спросят, чей долг ты оплатил, скажи: мой. Только мой. И погляди, как они на это ответят.

ККрасный След? Знамо дело, слыхал. Все слыхали. Бают, его видно раньше паруса. Идёшь по воде, и вдруг впереди будто ржавчина по волне тянется, красная полоса, как кровь за раненой рыбой. Один старый матрос божился, что своими глазами видал. Так он и своё имя иной раз путает.

А на деле ищи тряпку. Мокрую красную ткань на борту, привязанную то к снасти, то к мачте, то к чему придётся. Это знак, а не колдовство, и не ржавчина, и не кровь. Тряпка. Хоть старик и слышать того не желает.

Что про них хорошего, то хорошее. Лодку с мели снимут так, что и киля не почуешь. Знают, где дурную погоду переждать, какую бухту взять, куда ветер не заходит. Иной раз первыми на крик приходят, прежде чем ты, дурень, второй раз крикнуть успеешь. Многие им за то в ноги кланялись, и не зря.

Только не кланяйся слишком низко. Потому как за спасённую кладь они долю просят. Это ещё по-честному, это по-морскому. А вот за молчание просят другую долю. Молчание о чём? О том, что ты их вообще видел. Что они рядом были. Что тебе кто-то помогал. И опять доля.

Не верь тому, кто скажет, будто они друзья всех бедных моряков. Какие друзья. Я видел, как они пустое судно отпустили, не тронули, ещё и рукой махнули. А гружёное, что прошло в тот же день, больше не видели вовсе. Просто, мол, везёт. Они пустые охотнее отпускают: с пустого судна нечего взять. Это не жалость, это счёт.

Откуда они? Кто ж знает. Бают, у них корабль быстрый, быстрее любого королевского. Ещё бают, что след за ними остаётся красный и ни один ветер его не размоет. Я б на твоём месте тому не верил, да и проверять бы не стал.

Так что вот тебе мой совет, парень. Увидел красную тряпку — не спеши радоваться и не спеши пугаться. Проверь, что везёшь, много ли воды, куда идёшь и кто знает, что ты здесь. А уж потом махай. Или не махай.

ББают, на севере есть острова, к которым тело прибывает раньше корабля. Сам не видал, врать не стану, а старый боцман с «Серой чайки» божился, что видел. Берега ещё нет, одна серая полоса на воде, а у тебя уже зубы ломит, будто жуёшь зимний камень. Потом просыпается старая рана. Та самая, что ты всем сказывал, мол, давно зажила. «Так, — говорил боцман, — море спрашивает, зачем ты пришёл».

А зачем приходят, вот зачем. На тех островах растёт трава для чая. Заваришь, выпьешь, и мысль острее ножа. Всё ясно, всё на своих местах, хоть счёт веди, хоть с приказчиком спорь. Посему травой торгуют, и торгуют дорого, и цену называют такую, что у новичка глаза на лоб лезут.

Только остров не торгуется. Он берёт свою плату, а плата та — боль.

Откуда она, спорят. Одни говорят, что глубоко под землёй лежит огромный зверь, тарраском кличут, и каждый корешок той травы касается его сна. Мол, покамест он спит, острова терпят. Покамест терпят, боль не уходит, и чай остаётся такой, какой есть. Красиво, а? Мне по душе.

Другие смеются. «Больно вам со страху, — говорят, — а зверя вы выдумали, чтобы цену мешочка поднять». И у них свой довод: страх завсегда был лучшей приправой к товару. Я не решаю, кто прав. Я торгую не травой, а байками, и обе мне годятся.

Ещё сказывают про одну бабу из Келлпорта, что трижды возила эту траву и трижды возвращалась с пустым кошельком. Её спросили: «Тебе что, не жалко?» Она ответила: «Жалко. Но на третий раз я наконец смекнула, что за этот товар плачу не деньгами». Что она разумела, не объяснила, а я не стал спрашивать, потому что мне и своей раны хватало.

Купцы побогаче пересказывают по-своему. У них боль — проверка достойных, и кто выдюжит, тот чай заслужил. Моряки на это только морщатся. Удобное, мол, объяснение для тех, кто сам не хаживал.

Старый совет, что я слыхал от трёх разных людей, один. Не сули больному чудесного спасения лишь потому, что привёз дорогую траву. Чай делает ум острым, и только. Тело он не лечит. А море твоего обещания не подписывало.

ББают, Талиссон начинался не со стены, а с порога. Стены пришли опосля, как зубы к ребёнку: сами, когда срок подойдёт.

А сперва была деревня. Одни шахтёры, ни трактира, ни рынка. Жили под горой, дышали каменной пылью, кашляли поутру все разом. Знаешь, как кашляет деревня? Ровно один большой старик.

И виверны там были. В горах у них гнездо, и что ни день ходили над крышами. Не кружили, нет: выглядывали. Козу унесут, и полдеревни неделю молчит. На крыше сидел дозорный, самый старый, потому что молодых жалко. Увидит тень на склоне, бьёт в сковороду. И все бросают работу и прячутся в штольню, среди своих же отвалов. Одна девочка, сказывают, с тех пор неба не любила. Подняла голову, испугалась. Так и выросла, глядя под ноги, и клады, может, находила лучше всех.

Потом пришла беда страшнее виверн. Какая именно, говорить не буду: про это у нас в Броду врут по-разному, и каждый возница врёт баскее соседа. Знаю только, что двое, Талиса и Кайсон, эту беду одолели, а потом пришли в деревню. Шахтёры сперва не поняли, что за люди и зачем они тут. А те не просили ничего. Чем закончилось, ты и так знаешь: деревня осталась.

Вот тогда шахтёры и сошлись у порога последней хижины. Победителей надо было как-то отблагодарить, а у них ничего, окромя камня и сухарей. Поставили чашу. Простую, глиняную, с отбитым краем. Но это, может, я уже сам придумал.

«Кто пройдёт через этот порог, тому здесь нальют, и он никому не будет должен за глоток», — так передают первый городской закон. Ни герольда, ни печати. Чаша пошла из рук в руки: каждый наливал и пил, и на том поклялись.

Хозяина у чаши не назначили. Талиса с Кайсоном, говорят, даже не пили первыми: не любили, когда ими командуют. Себе взяли только одно, имя. Город нынче зовётся их именами вместе, а не одним. Кто-то говорит, оба имени срослись сами, из-за ленивого языка. Мне нравится, что поровну.

Стены опосля построили. Чашу с тех пор не прячут.

В эстмарском пересказе чашу доверяют старшему роду. В дорренском оставляют у общих ворот, а присматривают за ней работники. Спрашивать, какой из них верный, не стоит. У нас в Броду говорят так: верная та чаша, у которой ты нынче платишь за переправу.

ББают, шёл тарраск с севера, а перед ним бежали все подряд: и зверьё, и солдаты, и те, у кого было что стеречь. Бежали, стало быть, к Стравфингли. А людям в городе бежать некуда: за стенами у них дома, лавки, дети, да и дорог они знали только до своих ворот.

Вот тогда вышли двое. Талиса и Кайсон. Откуда? Сказывают, с Северных земель, а откуда именно, не скажу: каждый тут кличет свой хутор. Кто они друг другу, тоже спорят. Одни говорят, брат с сестрой. Другие, что старые товарищи, ещё с походов. Третьи, что муж и жена, но это в Корвене любят подсказывать, у нас в очереди все такие.

Знаю одно. Вдвоём они сделали то, чего и армия бы не сделала. Встали перед стеной, у самых ворот, и с места не сошли. Талиса, рассказывают, не отпускала Кайсона ни на шаг, а он бранил её каждый раз, как она лезла вперёд. И она лезла. Так и ходили друг за дружкой, ссорясь, ровно люди, которым друг без друга не прожить.

Что до самой битвы, ты слушай, да не перебивай: ничего я тебе не расскажу, потому что не ведаю. Один пересказ говорит, что зверя они заманили от стен в старую каменоломню, в овраг. Другой, что бились три дня и три ночи, и не отступил никто. Третий, что тарраск возьми да и ляг, и больше не поднялся, а они стояли над ним и не верили. Я бы ни в одном не божился. Кто божится, тот потом платит.

Что точно сказывают все, так это цену. Домой они не вернулись. Победили, а дома у них уже не было: то ли сгорел, то ли дорогу забыли. И остались в этой земле. Поселились в шахтёрской деревне под горой, что стояла неподалёку, помогали ставить дома, носили воду, стали первыми, к кому шли за советом. Деревня выросла в город, а город назвали по ним. Талиса и Кайсон. Талиссон. Видишь, как имя срослось? Почти как они сами.

Мне вот что по душе. Спасли край и остались в нём жить. Не всякий герой так умеет.

А спросишь, как их звали на самом деле, скажу, что слыхал: Талиса и Кайсон. Остальное слушатели добавляют.

ЖЖил на севере один перевозчик. Имени не помню, да его и не кличут: в Келлпорте так вовсе говорят, что был безымянный моряк. Ходил он дальними дорогами и вернулся однажды с монетой. Металл как металл, только ни за хлеб её не брали, ни за ночлег. Хозяйка постоя повертела, вернула и говорит: «Береги, сынок, авось пригодится».

Носил он её в кармане и показывал соседям. А те смеялись. «Нешто, — говорят, — возить кусок металла, коли им не расплатишься? Выкинь, и то веселее». Перевозчик кивал и отвечал спокойно: «Это цена одного разговора». Каким разговором, с кем, молчал. Сколько его ни пытали, ни пивом, ни уговорами слова не вытянули.

А в каждой деревне есть такой, что мнит себя умнее прочих. Нашёлся и тут охотник завести себе такую же. Заказал мастеру тяжёлый кружок, покрупнее, потолще, чтобы выглядело солиднее, натёр до блеска и явился туда, где надеялся получить услугу. Монету положил на стол с видом человека, у которого всё ладно.

Но его спросили не о весе. Его спросили, кто готов подтвердить его слова.

Он, знамо дело, задумался. Монета-то была, а человека не было.

Тут сказка обычно становится короче. У одних рассказчиков подражатель уходит ни с чем, и всё. У других платит за самонадеянность лишним днём дороги, а то и двумя, покамест ищет, кто бы за него хоть слово молвил. Слыхал я оба конца, оба мне по нраву.

Сказывают ещё, что кузнец, которому заказали кружок, спросил заказчика: «А для чего тебе такая монета?» — «Для дела», — ответил тот. «Для какого?» — «Для важного». Кузнец пожал плечами и взял за работу двойную цену. Вот это, по-моему, единственное, в чём никто не сомневается.

Чем закончилось у самого перевозчика, мало кого заботит. Он ведь не хвастал. А это важнее, чем кажется.

Старые возницы говорят: деньги считают мешками, а доверие людьми. А коли кто сулит продать тебе доверие без вопросов, сперва узнай, кому придётся отвечать за ответ. Это не про монеты. Это вообще про всё.

ДДалеко на севере стоит лес, где у каждого корня память длиннее человечьей. Ходить туда можно. Хранительница впускает всякого, кто знает, что хочет унести. Не «чего бы взять», а именно что. Тут вся и хитрость.

Так вот, пришла к ней однажды родная кровь. Чья — не скажу: в одних рассказах племянница, в других сестра сестры, а иные бают просто «своя». Пришла и стоит, уверена, что семье дозволено больше, чем чужим. Хранительница не ответила сразу. Она вообще сразу не отвечает. Гостья ждёт, руки занять нечем — нагнулась да и дёрнула травинку. Так, ни за чем. Чтоб пальцы не скучали.

Хранительница закрыла тропу. Не хлопнула, не крикнула: тропа взяла да и перестала быть тропой, вот и всё.

«За такую-то малость?» — спросили её после, и, сказывают, со смешком. А она в ответ: «Малость была — спросить». Это запомни, ибо пересказывают именно эти слова, а прочее люди добавляют от себя. Травинка тут вовсе ни при чём. Гостья пришла, не спросясь, а травинка только это и показала.

С тех пор гости там ходят тихо, руки в карманах держат и ничего не трогают. Смех сказать, а так оно и идёт: чем меньше человек берёт, тем охотнее лес его принимает.

Нашёлся, вестимо, умник. Они завсегда находятся. Задумал запрет обойти красивыми словами: мол, не сорвал, а подобрал, не взял, а в дар получил. Говорил долго, складно, я бы и сам заслушался. А как стемнело, глянул на Хранительницу и увидал за её спокойным лицом другое. Что именно — рассказчики расходятся, и я им верю: кто ж такое станет описывать подробно? Но он, бают, тотчас вспомнил собственное обещание, что когда-то дал да позабыл.

Сказывают ещё, что на том месте, где лежала сорванная трава, наутро выросла новая, точь-в-точь такая же. Только никто из гостей проверить не рискнул, та ли это самая. Лес не мстит, он помнит, а разницы между тем и другим хватит, чтобы ночью не спать.

Детям эту историю сказывают и по сей день, но до этого места: тут ей и конец. Я тоже тут встану. Вот и весь мой сказ.

Взрослым добавляют вот что. Страшнее всего не второй облик Хранительницы. Страшнее уверенность гостя, будто родство или вежливость заранее дают ему право на чужой лес.

ЕЕсть за морем город, о котором чужаки спорят до хрипоты. Одни клянутся, что там волки людьми правят. Другие — что люди так своих волков боятся, что давно разницы не примечают. Я человек простой, с меня довольно и того, что те и другие наполовину правы.

Посреди города стоит волчья статуя. Каменная, серая, глаза пустые. Бают, держит она старое проклятие. А спроси, на кого оно наложено, — всякий ткнёт пальцем в соседа.

Раз в году там справляют День Волка, а венчает его Великий пир. И зовут на него охотно. Рассказывал мне старый сержант, а ему — шкипер, что сам слыхал: по портам ходит бродячая труппа, барабаны, трубы, афиши пёстрые. Главный у них какой-то Корнеев, а может, Корнеб, шкипер и сам не вспомнил. Кричат они эдак: «Музыка до рассвета! Шествие с факелами! Стол на всю улицу, и каждому место найдётся!» Раз в году, мол, весь север за одним столом сходится, грех не приехать. Отказать им, сказал шкипер, было трудно: звали так, будто тебя там давно ждут.

Принимали, говорят, тепло. На постоялом дворе хозяйка встречала у порога, всех усаживала, всем подливала да улыбалась. Чересчур много, добавлял шкипер. Но он вообще человек был подозрительный.

Потом сели за стол. Целая улица столов, вся площадь сидит, локти не повернуть. У стены, как заведено, стояла пустая миска и пустое место — для того, кто не вернулся. Миску никто не трогал и никто на неё не глядел. Вот это «не глядел» запомни.

И встал один из хозяев, красный, усталый, с кубком в руке. «Уберите, — говорит, — пустую миску. Мёртвым ужин не надобен, а нам тесно». Тут, сказывают, и стихло. Сперва кто-то засмеялся, потом кто-то перестал. Миску убрали. Одни считают, что пир скверно обернулся, потому что хозяин мёртвых обидел. Другие — что из-за гостя, который ответил, как отвечать не след. Гарнизонные винят гостя, им так привычнее.

А ночью пошло недоброе. Кровь была, это все говорят. Чья — не знаю. Одно известно твёрдо: поутру многие из гостей домой не пришли, и никто не скажет, где они. Потом поползли слухи, будто кое-кто всё же вернулся. Да не такие: тихие, с жёлтым глазом, серебра не терпят. Это я уже слыхал от людей, которые слыхали от людей.

Была ли миска? Не скажу. Может, её после выдумали, чтобы было с чего историю начать. Знаю только, что о том пире поминают недобрым словом.

Ежели услышишь, будто всякий волк заранее предатель, спроси рассказчика, видел ли он тот город. Ответит слишком уверенно — не верь и следующей его байке. Я тоже не видал. Потому и докладываю, как слышал, и не больше.

ЖЖил у Нижних причалов моряк. Старый, сухой, усы торчат, словно два обрывка бечевы. Знал он пять узлов. Учил им молодых, а кто шестой покажет, того гнал: лишнее, мол, дело. Пять знаю, пятью и обойдусь.

Каждый узел у него выходил ровный. Положит на доску — любо смотреть. Однажды мальчишка спросил: «А ежели верёвка негожая?» Моряк ответил: «Сначала верёвку выбери, потом умничай». И был, надо признать, прав. Только жизнь не всегда даёт сперва выбрать.

Раз разгружали лодку. Мальчишка тот носил пустые корзины, всё бегом, всё вприпрыжку. Под ногой доска качнулась — он меж бортом и причалом и пропал. Лодка отошла, мальчишка вынырнул, а взяться не за что. Кругом гладкое дерево да вода.

Моряк за конец. Бросил — не достал. За другой — тот ещё короче. Что под рукой лежало, то и схватил. Сам к краю лёг, тянется, а шапка с головы — бултых. Плавает рядом, подлец, сухим местом вверх.

Тут рыбная торговка подошла. Корзину пнула подальше, ухватила оба конца, свела вместе. Узел вышел — смотреть стыдно. Толстый, кривой, хвосты в разные стороны.

«Не так!» — крикнул моряк.

«После перевяжешь», — сказала она.

За верёвку взялись ещё двое. Мальчишка уцепился, его подняли на доски, укутали торговкиным передником. Он сперва молчал, потом спросил, целы ли корзины. Тут уж моряк на него так гаркнул, что стало понятно: жить будет.

Шапку тоже достали. Правда, в ней плавала мелкая рыбёшка. Торговка сказала: это ей за верёвку. Моряк ответил, что рыба его, ибо поймана его шапкой. Поспорили они славно; мальчишка даже смеяться начал.

Ввечеру ученики собрались. Моряк показал первый узел, второй, все пять. А потом положил на доску торговкин узлище. Не развязал, заметь. Обрезки принёс как были.

«Это шестой?» — спрашивают.

«Это, — говорит, — чтобы руки друг друга дождались. Верёвки короткие, а людей довольно».

С тех пор он шестого никому не запрещал. Только красоваться возле края по-прежнему не давал. И когда торговка мимо шла, всякий раз шапку придерживал. Она на шапку глядела и спрашивала: «Нонче улов есть?»

Вот так у нас и учатся. Пять узлов для дела, а один — чтоб не зазнаваться. Ты, однако, на худую бечеву не надейся: сказку слушать хорошо на сухих досках.

ВВ Эстхольме, слыхал я, жил хозяин старого дома. Род у него был длинный: начни перечислять предков утром, к ужину до прадеда доберёшься. Сам человек невредный, только кланяться не любил. Говорил: спина у нашего рода прямая. А садовник отвечал: у лопаты тоже, да она от этого госпожой не стала.

Заказал хозяин плащ. Сукно добротное, по краям узор, ворот высокий. Портной примерил, булавки вынул. «Наклонитесь-ка, сударь». — «Нам незачем». — «Я про шов». — «И шву незачем». Ну, портной спорить не стал: плащ готов, серебро уплачено.

Вышел хозяин в сад. День был ветреный, с моря тянуло. Плащ расправился, ворот затылок держит, полы по дорожке метут. Тут налетел порыв, подхватил подол, и хозяин сел в капустную грядку. Не больно, зато чинно: будто для него там кресло поставили.

Садовник помог подняться, плащ снял, грязь отряхнул. Хозяин ушёл переодеваться. А в саду вороны повадились молодой посев дёргать. Стояло для них пугало, голая солома да старая палка. Садовник и надел на него дорогую обнову, покамест сохнет. Птицы увидели ворот, приняли за самого хозяина и улетели. Вишь, служба сразу нашлась.

Вернулся хозяин, а его плащ посреди огорода стоит. Рукава раскинул, подол развевает, всем прохожим машет. «Это что за безобразие?» — спрашивает. Садовник шапку снял: «Сторож, сударь. И держится превосходно. Ни перед кем не гнётся».

Тут дети с дорожки прибежали. Один глядит на пугало, другой на хозяина. «А отчего, — спрашивают, — у него рукава точно как ваши руки, когда вы нас с дорожки гоните?» Садовник кашлянул. Хозяин сперва красным стал, потом усы тронул, а потом засмеялся так, что вороны с соседней крыши опять снялись.

Подошёл он к пугалу и поклонился. Низко, сколько старый ворот рубахи позволил. «Благодарю за службу, сосед». Пугало в ответ рукавом махнуло, потому как ветер был встречный. Тут уж и садовник смеяться стал, и дети.

Плащ оставили до конца огородной поры. Хозяин иной раз сам его поправлял, чтобы плечи не мокли. А новый ворот заказал пониже. Портной спросил, хорошо ли. «Хорошо. Теперича я хоть соседей вижу».

Вот потому у нас и говорят, когда кто нос задирает: не весь высокий ворот голове на пользу. И пугало стойкое бывает, а пользы от него больше, когда ветер слушает.

ССлыхал я от одного моряка, а он — от своей тётки, которая у нас любые морские дела знает лучше капитана. Прижало к эстмарскому берегу малое судно. Ветер нижний край паруса изорвал, да так ловко, что верх цел, мачта цела, а идти как следует нельзя. Капитан ругается вполголоса: берег близко, люди помогают, перед ними стыдно.

Запасное полотно нашлось, только мало. Парусник его разложил, мерку приложил. «Основу сделаю, — говорит, — а ещё бы накладки на швы, мешковину да крепкие нитки». Это он зря вслух сказал. На берегу всякий подумал: уж чего-чего, а тряпок и у нас довольно.

Пришла женщина с передником. За ней рыбак с мешком, мальчишка с платком, старик с полотенцем, которым только по праздникам вытирался. Один хозяин принёс нарядный пояс: жена давно просила починить, так он решил совсем от него избавиться. Жена пришла следом и принесла нитки. Тут он понял, что поспешил.

Парусник отбирал крепкое, тонкое откладывал. Дыру кружевом не прикроешь, сколько на нём ни хвастайся. Сшили на запасной основе новый нижний край, швы накладками укрепили, а пёстрые лоскуты пустили туда, где они службе не мешали. Работали все, кто умел иглу держать; прочим велели чай носить и под ногами не путаться.

Капитан сперва морщился. «Меня в таком виде за три бухты узнают». — «Так вам домой и надобно, — ответила женщина, — пускай узнают». Наутро погода унялась. Проверили снасти, подождали нужного ветра, подняли парус и пошли к своему причалу вдоль берега. Никакого чуда, скажешь? А ты сперва столько соседей за одним шитьём усади.

У причала народ собрался. «Вон мой передник!» — кричит женщина. «Вон мой мешок!» — рыбак. Старик полотенце признал и шапкой машет. А хозяйская жена пояс увидела и мужу под бок локтем: теперь, мол, не отвертишься, все знают, куда девал.

Капитан велит: «Дайте снасти принять! Не машите под верёвками!» Глянул на берег, а там люди смеются. Он хотел опять строго сказать, только рука сама поднялась. Помахал всем разом. И команда помахала, кто свободен был.

Парус потом починили как положено, пёстрые кусочки сохранили. Что с ними стало, не знаю. Бают, один под стеклом висел у парусника. Я врать не стану: стекла не видел. Зато видал, как старуха на берегу чужому судну платком машет. Может, её лоскут на нём и нынче ходит.

ББыл в Грейдоле шахтёр, всё собирался последнюю смену отработать. Сапоги у него справные, хоть и старые: на правом голенище заплата полумесяцем. Жену просил: не выбрасывай, младшему годятся. А младший уж вырос и сам такие носил, только старик того словно не примечал.

Всякий раз смена выходила не последняя. То товарищ захворал, то сменщика не сыскали, то приказчик сулил расчёт к утру. Старик спускался и бранился вполголоса. На нижнем ходе работал мальчонка при маслёнках. Как загорится свет, слышит старик: тук-тук-тук по подпорке. Это мальчонка давал знать, что дошёл. Старик ему в ответ три раза каблуком. Так и здоровались.

Потом старик помер. Не в обвале, нет, дома, на лавке, с чашкой в руках. Похоронили, сапоги жена вычистила и повесила над печью. В тот же день нижний ход закрыли: камень пошёл, подпорки застонали. Всех подняли. По головам считали? Считали, куда ж без того. Токмо мальчонка в большую артель не входил, и счёт без него сошёлся.

К ночи ударили в колокол. Раз, другой, третий. Сторож вышел браниться: кто балует? Верёвка висит, никого. А из старого хода стук: тук-тук-тук. Сторож хотел дверь запереть, да один рабочий узнал, как стучали двое внизу. Позвали людей, принесли верёвки, упёрли новые стойки. Полезли не кучей, с умом; камню-то всё равно, сколько у тебя храбрости.

У воздушной щели нашли мальчонку. Сидит, лампа погасла, рядом сапоги с заплатой полумесяцем. «Дед меня привёл, — шепчет. — Велел тут ждать, а сам босой обратно пошёл. Ног, говорит, уже не студит». Рабочие переглянулись. Спрашивать дальше не стали, вынесли наверх.

Сапоги вдове принесли. Она долго глядела, а потом сняла с печного крюка другую пару. Старше, теснее, с такой же заплатой. Старик обе чинил, вот и не отличишь сразу. Которую в последний день носил, она сказать не могла.

Одни бают, мальчонка в темноте чужого человека за старика принял. Другие — камень остывал и стучал. Колоколу-то от этого что сделается, я не ведаю.

Жена выбрала пару побольше, отдала мальчонке. Сказала только: «Теперь, стало быть, сменился». Мальчонка в тех сапогах потом вырос, а через старый ход больше не ходил. И когда новая смена спускалась, у подпорок сперва тихонько стучал. Три раза.

ССлужил в Ривене смотритель. Не старый, не молодой, такой, что домой придёт — прежде сапоги сушить поставит, потом уж здоровается. Ему ночной замер достался. А ночь тёмная, вода чёрная, фонарь на ветру покачивается.

Спустился он к водомерной лестнице. Смотрит: вода ниже нужной черты. Значит, следующему двору до подачи ещё ждать. Только рядом по камню тень тянется. Человечья, длинная, и голова как раз у верхней отметки.

Подумал: кто-то прежде меня пришёл. Окликнул. Никто не ответил.

Он повернулся — сзади пусто. Повернулся обратно — тень на месте. Рука у неё будто поднята: пускай, мол, воду, чего медлишь.

Вот тут он и вспомнил, как перед вечером человек с дальнего двора просил очередь подвинуть. Очень просил, до брани. А теперь, смекает смотритель, опять стоит за спиной. Только прячется.

Пошёл наверх, второй фонарь взял. С одним, думает, не разглядел, с двумя увижу. Вернулся — тени две. Одна к верхней черте тянется, другая ещё выше. Обе худые, обе руками машут.

Не стал он больше разглядывать. Пошёл товарища будить. Тот выслушал и спросил: «Воду-то ты записал?»

«Какую воду? Там люди без людей!»

«Так ты людей считать приставлен или воду?»

Пошли вместе. Товарищ фонарь на ступень поставил, свой рядом. Говорит: гляди туда, где мокрое с сухим сходится. Смотритель глядит — вода всё там же, низко. А тени теперь поперёк лежат, словно прилегли отдохнуть.

Замер записали. К отводу до времени никого не пустили. Человек с дальнего двора поутру пришёл сердитый, да, как услышал про тени, сам на лестницу сбегал. У него, сказывает, с вечера дома плащ пропал.

На крюке над ступенями и впрямь плащ нашли. Мокрый, длинный, одна пола ветром поднимается. Хозяин говорит: мой. Смотритель говорит: у твоего рукав короче. Товарищ велит обоим сперва просушить, потом спорить.

Высушили. Рукав оказался короткий.

Вот, думаешь, и вся разгадка? Я бы тоже так сказал. Только смотритель потом божился, что головы у теней поворачивались, а у плаща ворот был распорот, никакой головы не выходило.

Я сам там ночью не стоял, врать не буду. Знаю одно: с тех пор наш смотритель фонарь на камень ставил, а чужую просьбу отдельно записывал. Плащей поблизости не вешал. И если кто за спиной кашлянет, не оборачиваясь говорил: «Сначала представься, потом пугаешь».

ВВот что у нас в Броду бают. Была над колёсной мастерской медная рыба. Не живая, мил человек, жестяная: хвост широкий, нос острый, крутилась на ветру. Кузнец её сделал вместо петуха. Петух, говорил, по земле ходит, а у нас вода под самым полом.

В большую воду рыбу сорвало. Крышу подняло, жердь унесло, и самую рыбу прибило к мостовой опоре. У неё под брюхом остался крючок, которым она на оси держалась. Один возчик полез багром вытаскивать кладь, поскользнулся и молоток упустил. Рыбу вытащил, а на крючке молоток висит. Чужой, правда. Свой ниже по воде ушёл. Но молоток ладный, хозяина нашли.

Пошла слава: медная рыба потери возвращает. Привязали к ней бечеву, стали у берега за коряги заводить. То ремень вытащат, то ручку от ковша, раз даже сапог с ложкой внутри. Возчики дивились, а кузнец ворчал: у всякого крючка такая сноровка, коли его за верёвку тянуть. Слушать кузнеца никто не хотел. Зачем слушать, когда рыба?

Тут приехал купец. Тот всё терял: то мешок не досчитается, то с весом у него неладно, то мальчишки с прилавка медяк умыкнут. Купил рыбу за серебро. Велел никому не говорить, сколько дал, а сам каждому второму рассказал, что дёшево сторговал.

Вечером на глазах у людей опустил её с моста. Мол, покажи, что моё. Подержал, потянул — идёт тяжело. Народ к перилам. На крючке связка тряпья, в тряпье гиря. Купец побелел. Его клеймо на боку, а снизу дырка, воском залепленная. Гиря-то полая.

«Старая, — говорит купец, — я её затем в реку и кинул». А один лодочник узнаёт: ею ему давеча металл отвешивали. Другой своё вспомнил. Пошли за настоящими весами. К вечеру купец денег отдал больше, чем за всю рыбу заплатил.

Наутро принёс её кузнецу. «Прибей на крышу». Кузнец спрашивает: «Нешто не возвращает?» Купец отвечает: «Возвращает. Да уж больно без разбору».

Рыбу на крышу воротили. Хвост выправили, крючок оставили, чтоб память была. В сухую погоду она на дорогу глядит, перед дождём к воде оборачивается. А как груз взвешивают, лодочник иной раз крикнет: «Рыбу позвать?» Тут почему-то всякий сам гирю протирает.

ЕЕсть под Элдфордом амбар о двух дверях. Где именно, не спрашивай: кто рассказывает, тот возле своей деревни и ставит. Зато кот во всех рассказах один, толстый, белоухий. Значит, коту-то верить можно.

Держали там зерно двое соседей. Один пожилой, одинокий. У другого семья — все голоса молодые, а ложки большие. Амбар разделили надвое, у каждого своя дверь и свой замок. Посевное в особые закрома ссыпали, то не трогали. Речь про зерно, что на еду оставили.

Подумал старик: у соседа дети растут, им сколько ни дай, мало. Мне одному что надо? Засыпал малый мешок, затемно пришёл, перенёс на соседскую половину. Перегородка-то невысокая. Ушёл довольный, спит хорошо.

А сосед тем временем жене говорит: у старика рук на хозяйство не хватает, работника бы нанять, да чем кормить? Давай ему подсыплем. Взял такой же мешок, другой ночью пришёл, перенёс через перегородку.

Так они и ходили. Не каждую ночь, вестимо: люди днём работают. А придут, зерно смерят, смотрят — убыло куда меньше, чем ожидали.

Старик думает: никак, амбару понравилось, что делюсь. Сосед жене шепчет: кот у нас, чай, не простой.

Кот ничего не говорит. Ему и так тепло.

Наконец оба решили посмотреть, кто им добро носит. Старик у своей двери притаился, сосед у своей. Ждали-ждали, продрогли. Никто не идёт. Подумали каждый: коли благодетель сегодня не пришёл, надо самим дело сделать.

И вот открываются обе двери. Старик с мешком. Сосед с мешком. Луна светит, кот посередине сидит. Увидел двух сразу — шерсть дыбом, хвост трубой, сам в закром. Первый раз за всю историю потрудился.

Люди стоят. Каждый думает, как бы другого не обидеть.

«Я, — говорит старик, — тут мышей проверял».

«И я», — отвечает сосед.

«С зерном?»

«Они у нас привередливые».

Тут оба смеяться начали. Мешки поставили, на пороге сели, долго толковали. Сосед звал к ужину; старик обещал помочь корзины чинить. Зерно вернули каждый на своё место, сколько сумели разобрать. А что не разобрали, после вместе смололи.

С тех пор хлеб друг другу носили засветло. В амбаре ничего не прибавилось, это уж не выдумывай. Зато за столом стало теснее, а по вечерам веселее.

Двери так и остались две. Потому как доброе соседство — дело хорошее, а свой замок тоже пригодится. Кота с должности домового сняли. Он, бают, не возражал, только кормить меньше не велел. Вот тут и сказке конец.

ББыло ли это при нынешнем короле или допрежь, не скажу. У нас всякий рассказчик другого помнит, а хлеб у всех одинаково дорожает. Так вот, пошёл король по Корвену поглядеть, как народ живёт. Плащ простой надел, шапку надвинул. Корону, бают, под шапкой оставил. Потому и узнали.

Дошёл до Хлебных рядов. Из печи дух такой, что и сытому невмочь. Просит буханку. Пекарь подаёт, говорит: две медных. Это в сказке цена, а нонче ты на доску гляди, я за пекаря не отвечаю.

Король в кошель — там платиновая. Лицо на ней государево, важное. А живое лицо уже хлеба хочет.

Пекарь монету повертел. «Сдачи нет».

«Я король», — сказал король.

«Вижу. На монете вы удачнее вышли».

«Так прикажи принести сдачу».

«Кому? Ученик тесто месит, жена муку принимает. Прикажете тесту подождать — оно вас не послушает».

Посланец, который шёл следом, побежал к меняле. Король остался у прилавка. Народ подходит, любуется. Один медяк показывает, другой два. Менять всю платину никто не берётся: свои деньги к вечеру понадобятся.

Тут девчонка пришла, у неё две медных в кулачке. Положила на прилавок: «Дайте ему. Он пока дождётся, весь хлеб глазами съест».

Король стал отказываться, да живот за него ответил. Пекарь буханку разломил, половину девчонке протянул. Она сказала: хлеб государю куплен, себе вечером возьмёт.

«Я верну», — молвил король.

«Теми же верните. Двумя медными. А то снова ждать».

Покамест разговаривали, пекарь новую кладь из печи вынимать собрался. А места нет. Сунул королю корзину: «Подержите, государь».

Тот держит. Народ идёт, хлеб берёт, благодарит. Кто королю кланяется, кто корзине: издали ведь не разберёшь, что полезнее. Король стоит, только пальцы поджимает — горячо.

Меняла наконец пришёл. Сдачу отсчитал. Король девчонке две медных вернул и спросил, чего ей ещё хочется.

Она подумала: «Чтоб вы завтра раньше менялы вставали».

Вот что сказала. А про новый закон в этой истории ничего не было, хоть приказчики любят добавлять. Король поел, девчонка пошла, пекарь корзину забрал. Ученик потом хвалился, будто государь у них полсмены служил. Пекарь отвечал: пока его шапка остывала, не больше.

С тех пор, как кто крупную монету суёт, ему говорят: короля на ней вижу, а сдачи не вижу. И тут, мил человек, не сердись. Бумажным словом печь не натопишь, а королевским лицом мелкую покупку не разменяешь.

ККак было, так и докладываю: не весь полк возвращался, малая команда. Кто по службе, кто на отдых, кто с больной ногой. Дорога до Варрена была долгая, пыль на сапогах лежала в два похода. Молодой барабанщик нёс свой барабан и всякому говорил: вот подойду к воротам, ударю — мать за три улицы услышит.

Старый солдат спрашивает: «А у матери уши казённые? Ты и пальцем постучи, услышит». Парень смеётся. Домой хочется, что поделаешь. Уже и слова придумал, как войдёт. Только слова всё военные выходили, а мать у него к войне привычки не имела.

На последней стоянке встретили женщину с ребёнком. Шла к родне, устала; у мальчонки глаза закрываются, да стоит тележке скрипнуть — опять плачет. Командир разрешил подвести их на обозной тележке. Место нашли, поклажу перевязали, дорожный сторож пошёл возле колеса.

Барабанщик свой барабан на край поставил, чтобы ремень поправить. Женщина шаль разложила, ребёнок щекой к шали прижался, а под нею обечайка круглая, тёплая от солнца. Прислушался малыш: тихо. Ещё раз прислушался и заснул. Барабанщик рот открыл, хотел про ремень сказать, да так и закрыл.

Старый солдат ему: «Ну что, будить станешь?» — «Куда ж. Пусть». Шалью барабан прикрыли получше, чтобы железка не тёрла, мальчонку мать придерживает. Парень идёт рядом, одной рукой барабан держит, другою тележку на ухабе подталкивает. Боя не бьёт, хотя до ворот уж совсем близко.

Солдаты тоже притихли. Один флягу придержал, чтобы не звякала. Другой пряжку обмотал концом платка. Никто им молчать не приказывал. Просто всякий хоть раз спал в дороге и знал, каково просыпаться прежде срока. Шаг мерят, за тележкой смотрят, дорогу по-прежнему стерегут.

У ворот караульный спросил: «Чья команда? Отчего без барабана?» Назвались, бумаги показали. А старый солдат на тележку кивнул: «Барабан у нас первым домой пришёл. Отдыхает». Караульный поглядел и створку придержал, чтобы не стукнула. Досмотр сделали тихо, служба от того не пропала.

Ребёнок проснулся уже у родни. Барабан вернули, мать поблагодарила. Парень до своего дома дошёл и стоит. Ударить бы, как обещал, а рука не поднимается: в окошке занавеска знакомая. Постучал одним пальцем. Ему тотчас открыли.

Спрашивали потом, какой у команды был самый славный бой. Старый солдат отвечал: тот, которого у ворот не били. А ты уж понимай, как хочешь.

ШШестеро пришли к Сухому Колодцу затемно. Ветер их дорогой крутил, песком лицо секло, и каждый свой бурдюк берёг, будто там не вода, а жалованье за три зимы. Поутру до водозабора дойти можно, а нынче у хозяйки постоя вода уж по чашкам разложена. За столом шумели, требовали, считали, кому сколько.

Хозяйка спорить не стала. Вынесла старый бурдюк: один бок латанный, другой жёсткий, горлышко бечёвкой перетянуто. Повесила на крюк и говорит: «Седьмому оставим». Путники переглянулись. Какие семь? Нас шестеро. «Ну, — отвечает, — авось кто припозднится». Поставила чистую чашку под крюком, да пошла похлёбку разливать.

Первым поднялся торговец. Пощупал бурдюк — пустой. Фыркнул: хозяйка, мол, хитрая, глядишь, кто совестливый сыщется. Сам оглянулся и своего плеснул. Малость, так, дно смочить. Никто не приметил, как он думал.

Потом отставной подошёл. У него всё по порядку: перед сном вещи проверить, обувь поставить. Заодно и в старый бурдюк отлил. После женщина из обоза, потом двое братьев, а последним человек, что весь ужин громче всех про свою жажду сказывал. Тот дольше всех лил. Хозяйка возле печи хлопотала и ни разу головы не повернула.

Только торговец лёг и вдруг забеспокоился. Другие-то, небось, своего не отдали, спят себе с полными бурдюками. Хотел встать и забрать, что налил, да как отличишь? Вода чужая с твоей смешалась. Так и проворочался до утра, сердитый на собственную щедрость.

На рассвете из-под телеги вылез погонщик, мальчонка. Его шестеро кормили по очереди и оттого всякий думал, что мальчонка при другом. Ночью он лошадей стерёг, после у колеса уснул. Хозяйка посадила его за стол, сняла бурдюк. Угостила сначала его, потом каждому ещё по маленькой чашке дала.

Торговец кашлянул: «Не иначе, чудесный у тебя бурдюк». А мальчонка возьми да и расскажи, кто сколько налил. Хозяйка смеялась, аж за печь держалась. Путники тоже смеялись, а громче всех тот, который про жажду кричал.

Уезжая, они бурдюк забрать хотели: счастье, мол. Хозяйка не дала. Вечером поднесла к огню, и через шов тонкая полоска света видна. Дырявый был, окаянный. Она его все ночные часы над чашкой держала, чтоб добро не пропало. С тех пор у неё под крюком чашка стояла, даже когда бурдюк пустой висел.

ЖЖил в Рубеже дорожный солдат. Долго служил, дороги знал, только дома к утру бывал редко. То обоз запоздал, то караульный захворал, то путник на склоне застрял. Когда отпустили его совсем, он первым делом купил мягкие туфли. «Буду, — говорит, — сидеть. На всё насидюсь».

Сапоги старые продал возчику. Кожа толстая, подошва гвоздями подбита, носы в камне сбиты. На другой день возчик вернул: один сапог жмёт, другой ногу теряет. Солдат деньги отдал, сапоги в сени бросил. Проснулся затемно — стоит у ворот. Сапоги на ногах. Караульный спрашивает: «Ты зачем?» Он в ответ: «Да я поглядеть». Поглядел, домой пошёл, чай холодный выпил.

На вторую ночь сапоги за дверью оставил. Опять проснулся у ворот. Сторож смеётся: мол, тебе отставку дали, сапогам не дали. Солдат рассердился, унёс их к сапожнику на хранение. У того полка высокая, без скамьи не достанешь. Утром снова вернулся домой в сапогах, а туфли под мышкой несёт. Как забирал, не помнит. Сапожник только пожал плечами: стучал ведь, просил ведь.

Пошли шутки. Люди у ворот сапогам честь отдавали. Мальчишки за ним топали. Один торговец сулил купить пару: сторожить кладь будут. Солдат не продал. Отчего-то ему уже не смешно стало. Сядет вечером, слушает дорогу и всё считает шаги. Которых слышно, которых нет.

Ночью жена проснулась: он у двери стоит, босой, сапоги в руках. Не обувается, просто держит. Она спрашивает, кого ждёт. Он молчит. После говорит: «Когда нас со старой стоянки снимали, двое отстали. Всё мне слышится, будто идут». Жена сапоги взяла, посадила его у печи. До утра вместе просидели.

Назавтра сапожник пришёл сам. Посмотрел кожу, швы потрогал. «Гожая ещё, — говорит. — Токмо на взрослого уж не надо». Распустил оба голенища, выкроил обувку двум соседским ребятишкам. Гвозди в коробку ссыпал, тяжёлые подошвы на растопку не взял, оставил для починки.

Дети надели обнову, побежали через ворота. Топот подняли — весь караул обернулся. Солдат из дому выглянул, сперва побледнел, потом рукой махнул. Детям, стало быть, вслед. Вечером мягкие туфли поставил возле кровати.

Больше по ночам к воротам не выходил, бают. А как дети подросли, сапожник их обувку кому-то ещё перешил. Кожа была крепкая. Она и теперь, может, по дороге ходит. Только хозяин спит.

ББыло это, сказывают, в ту пору, когда Каменный Пост в осаде сидел. Чьей — не ведаю. У нас каждый возница своего неприятеля подставляет, а стены всё те же остаются. Ворота заперты, ветер по камню ходит, снег с дождём перемешан. За воротами не пройти; внутри воду из своего источника носят, хлеб берегут, службу несут.

В башне жил старый маг, а при нём молодой помощник. Парень учёный, всякую звезду по имени знал. Вот заметил он: каждый вечер старик лампу у слепого оконца ставит. Окно малое, а против него другая стена. Свет туда упрётся и стоит, ровно нанятый караульный.

«Дедушка, — говорит помощник, — кому вы светите? Врагу не видно. С дороги не видно. Уж лучше бы огонь над башней поднять, чтобы до самых дальних гор». Старик фитиль поправил. «Над дальними горами, чай, свои повара найдутся. Ты мне таз принеси».

Принёс парень таз. Жестяной, потёртый, с вмятиной. Старик поставил его под лампу, повернул малость, ещё малость. И лёг огонёк через щель открытого ставня на предкрепостной двор. Не весь двор залил, куда ему. Засветились мокрые ступени, край навеса да дорожка между телегами. Там путники ещё до закрытия ворот укрылись, да от ветра попрятались кто куда.

Из-под навеса вышла повариха. «Вот и ладно, — сказала, — а то я ложку выронила». Нашла ложку, зачерпнула из котла и кликнула замёрзших. Старый караульный на ступени больше не спотыкался. Мальчонка, что за матерью бежал, разглядел её платок. А один солдат, сердитый с утра, уступил сухое место вознице и сам же удивился.

Помощник смотрел-смотрел, потом спрашивает: «А над небом-то вы огонь сумели бы?» Старик не ответил. Только велел держать таз ровно: ветер ставню шевелил. Так парень и простоял, покамест всем похлёбки не налили. Звёзд за тучами не видать, зато каждый видел свою чашку.

После ужина помощник опять принялся: «Всё-таки свету маловато». Маг поглядел в пустой котёл. «По ужину и свет. Небо сытое, ему нашего не надобно».

С тех пор у нас бают: увидишь в крепости огонёк, не спеши решать, кому он знак подаёт. Может, там всего-то ложку ищут. А найдут — и тебе нальют, коли по делу пришёл.